1

Hogwarts|Parallel Worlds

Объявление

Добро пожаловать

Приветствуем вас на ролевой по серии книг Дж. Роулинг "Гарри Поттер", не спеши закрывать страницу, а лучше почитай сюжет. Мы не будем говорить, что мы самые лучшие, просто у нас тебя ждёт дружная компания, море весёлых и активных людей, которые так же как и мы любят эту ролевую. Наша реальность немного отличается от той, которую ты видел, тут все немного другое. Твои любимые персонажи оживут, и только ты знаешь, какими они будут. Выбирай, и вперёд в регистрацию, мы ждём именно тебя. Присоединяйся к нам и нас станет на одного больше. Рейтинг игры NC-17

Администрация: Astoria Greengrass, Daphne Greengrass, Aurora Sinistra, Lord Voldemort

Новости: свежие новости ожидают вас в выпусках Поттеровского дозора*new


Требуются в игру

Romilda Vane, Ron Weasley, Millicent Bulstrode, Blaise Zabini, Morag MacDougal, Anthony Goldstein, Albus Dumbledore, Alecto Carrow, Alastor Moody, Kingsley Shacklebolt, Pomona Sprout, Horace Slughorn

Конкурсы





Акция: родственные чувства
Очень злая акция: кредо убийц*new

Игровые моменты

В игре наступил апрель 1997 года. Второй весенний месяц принес с собой несколько увлекательных квестов:

День дурака - Tracey Davis
Ряженный - Sturgis Podmore
Проверка, 1 - Draco Malfoy
Проверка, 4 - Astoria Greengrass
Проверка, 5 - Tracey Davis


Лучший пост на неделе:

Если что-то пойдет не так - вернет и с того света, в конце концов, никто кроме Готье не может распоряжаться имуществом своей семьи, а Робардсу, если что, придется на время стать и поверенным. Бедный, бедный главный аврор. читать продолжение в квесте "Беречь и любить"

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Hogwarts|Parallel Worlds » Прошлое, 1991 - 1997 » Нет ничего больнее, чем смех


Нет ничего больнее, чем смех

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

Тот, кто не умеет вгрызаться в глотки,
Так любопытен до чужих песен,
Уберите его, он же ослепнет,
Отдайте ему мое место в лодке.

• 18 июня 1996 года
• Luna Lovegood, Nymphadora Tonks
• Коридоры Хогвартса

0

2

Она давно поняла, как это больно, когда на твоих глазах кто-то погибает. Когда теряешь кого-то, кто тебе близок и дорог — и не можешь ничего сделать. И она ежится, когда вспоминает произошедшее всего несколько часов назад, когда они, несколько подростков, решили, что смогут совладать со взрослыми и опытными бойцами и освободить из их рук Сириуса, который так дорог Гарри. Был дорог. Был? Луне ли не знать, что мы все еще любим тех, кто нас покидает, даже когда они уже забыты всеми остальными? Луне ли не знать, как больно терять кого-то? Но крик Гарри стоит в ее ушах, и она впервые за столько времени так близка к слезам, которые вот уже копятся в уголках ее глаз, вот уже накатывают, мешая хорошо видеть, и она сопит носом, нервно смахивает их ладошками, не давая выкатиться, покатиться по щекам, и это так не вяжется с ней, Луной Лавгуд, что даже больно становится. Откуда? Как? Зачем? Она не плачет — она только улыбается, и грустит иногда, и когда совсем уж никак нельзя иначе, становится невероятно серьезной, почти жесткой, почти стальной, но нервные и резкие движения — это совсем не она, это кто-то другой, кто-то, кого не было тут уже столько времени — уже шесть лет. Почти шесть лет. С тех пор, как ей было девять, когда она потеряла себя и еле-еле нашла снова. Луна Лавгуд — обломок кого-то прежнего, как это вам кажется? Как это вам нравится? А она и есть обломок прежней себя. Кажущаяся себе неполноценной — не способная испытывать всех тех эмоций, что переживают вокруг нее. Лишенная негатива — а ведь иногда он так нужен, чтобы ощутить себя живой, а не куклой, в голову которой вложили что-то… Нет. Даже эти мысли сейчас не похожи на нее. Эти слезы не часть нее. Эта боль — то, что она обещала себе отпустить так давно. Она никого сегодня не потеряла — но была в шаге от этого. Была в шаге от того, чтобы потерять кого-то из своих друзей. Кучка подростков, чудом уворачивающихся от смертоносных заклинаний, совершила невозможное. Выжила в первой в своей жизни настоящей бойне. Пусть и страшной ценой. И сколько их еще предстоит, этих битв? Теперь, когда весь магический мир знает, что вернулся Тот, чье имя нельзя называть… Она зовет его так не из страха, а из солидарности к друзьям. Но иногда ей кажется, что лучше бы она боялась, как и остальные. Когда она видит, как они переступают через свой страх, она странно себя чувствует. Ей не через что переступать. Почти. Но сегодня она боялась — эти несколько часов назад, когда заклинания летали мимо, свистя у лица. Боялась не за себя — за тех, кого считала друзьями. И она счастлива, что все они живы — но безумно переживает за Гарри, которому впервые придется перенести боль потери того, кого считал самым близким.
Завтра утром они покидают школу. Вот так, как будто ничего и не произошло. И Луна собирает вещи, одну за другой, то, что осталось в ее комнате, что не утащили желающие подшутить ученики. Складывает аккуратно, чтобы поместилось потом все, что надо — а на самом деле потому, что это помогает собраться. И, когда сундук наполовину заполнен, а вещей больше нет, на губах уже играет привычная улыбка. Она уже почти спокойна и готова идти на поиски всего остального, а заодно и развесить по коридорам списки того, что у нее пропало, с просьбами вернуть это. Но в одном из школьных коридоров она останавливается, пусть там и нет ничего из ее вещей — потому что там сидит, съежившись, на подоконнике знакомая ей фигура девушки, вытащившей ее из-под града заклинаний. И Луна подходит, прижимая стопку листов к груди, и не садится рядом — это было бы невежливо — но склоняет набок голову, чуть покашливая, привлекая к себе внимание.
- Я хотела поблагодарить, - и не только, но начать все же лучше с этого, ей кажется. - Я Луна Лавгуд, ты помогла мне там, в Министерстве. Ты ведь не так давно закончила школу, правда? Более старшие выпускники будто чувствуют себя тут не на своем месте, а по тебе этого не скажешь...

+1

3

Дети, великий Мерлин, дети… Дети не должны сражаться с Пожирателями Смерти, не должны видеть, как их товарищи падают под зеленую вспышку с распахнутыми глазами, не должны поднимать палочки, чтобы защитить свою жизнь… Мерлин, это же дети… Даже Гарри, их своеобразный символ, тот, ради кого они борются, тот, кто смог победить Волдеморта в столь нежном возрасте – Гарри Поттер – ребенок. Пятнадцать лет. Какой Тонкс была в пятнадцать лет? Кажется, с тех пор прошли столетия; а может, несколько минут. В любом случае, детство Нимфадоры было окрашено в радужные цвета, мама и отец, Хогвартс, друзья, мечта стать мракоборцем – просто красивая сказка, в которой всегда побеждает добро… До того дня Тонкс никогда не думала о собственной смерти или смерти друзей. До того дня Волдеморт не проявлял себя столь открыто. До того дня ей не приходилось сражаться насмерть, хотя, видит небо, она была готова – особенно когда увидела ту девочку, белокурую, растерянную, когда уже все закончилось, в глазах – непонимание... Аластор толкнул девочку к ней, и Нимфадора увела ее в безопасное место, не проронив ни слова – она не умела утешать детей, как можно утешить ребенка, видевшего смерть?

В том сражении Тонкс сама оказалась ребенком, видевшим смерть. Дядюшка, с которым она только недавно познакомилась, Сириус, который веселил ее, поддерживал, как мог, специально поддразнивал Нимфадорой, чтобы посмеяться над ее реакцией, дергал за нос и обнимал за плечи, когда она грустила, родной дядя, любимый брат ее матери – погиб с улыбкой на лице, падая в Арку Смерти. Тогда Тонкс сражалась с Долоховым, а обезумевшего от потери Гарри, готового броситься за крестным, удерживал Ремус, и краем глаза Дора видела, как им обоим больно, ей тоже было больно, но времени не было плакать. Это потом она рыдала в объятиях Гестии Джонс, которая никому не скажет, это потом Площадь Гриммо стала склепом – а тогда важнее всего была палочка, летающая в руке, подобно мечу, рассекая воздух, и заклятия, сыплющиеся дождем…

***

Хогвартс со времен учебы Тонкс совершенно не изменился. Она сама не знала, что делала здесь, но ее пропустили, ведь в Хогвартсе тот, кому нужна помощь, всегда ее получает. Нимфадора зашла в гостиную Хаффлпаффа, поговорила с Толстым Монахом, который всегда относился к ней дружелюбно – впрочем, как и ко всем студентам с любого факультета, - а потом покинула гостиную, прошлась по коридору и присела на подоконник, чувствуя себя потерянной. Какая уж тут борьба со злом. Какая уж тут храбрость. Они победили, да, победили, но какой ценой – Сириус больше ей не улыбнется, и то отчаяние всего мира в глазах четверокурсницы…

Из размышлений Тонкс вырывает вежливое покашливание, и, подняв зеленые глаза, она видит ту самую четверокурсницу, которую выводила из Отдела Тайн. Осмотрев девочку с головы до ног, Дора подмечает, что та выглядит здоровой, но глаза все равно печальные, не такие глаза должны быть у детей.

- Очень приятно, Луна, - Нимфадора улыбается, искренне, но слегка вымученно, показывает рукой на подоконник рядом с собой – садись, мол, - да, я закончила не так давно, просто пришла проверить, как тут все, можешь называть меня Тонкс…  Кстати, ты как себя чувствуешь?

Кажется, Луна – очень подходящее имя для этой девочки – не потеряла никого близкого в том бою. Но достаточно и того, что она видела.

Теперь Тонкс тоже видит фестралов, мимо которых проходила, направляясь ко входу в школу.

Они обе видели смерть, и не такая уж большая у них разница в возрасте – понимает Дора, глядя в глубокие глаза Луны.

Отредактировано Nymphadora Tonks (2016-09-13 17:59:26)

0

4

Тонкс… Она катает это имя на языке, оно почти готово сорваться с него, круглым камушком врезаться в стену напротив, упасть на пол с почти неслышным стуком. Тонкс. Коротко. Имя ли это или прозвище? Неважно. Невежливо будет расспрашивать ее об этом. Она попросила называть ее так, а значит, так и надо поступить. Хорошая девочка Луна, которая всегда делает так, как ее просят. Хорошая девочка Луна, которая всегда на передовой, с палочкой в руке…
Мерлин, не думать об этом, просто не думать! Когда в горле комок, а в груди свернулся какой-то ненормальный еж со стальными иглами, колющими ее изнутри, главное — не думать об этом вот всем. О том, как с губ легко и почти неслышно, непринужденно даже, слетают проклятья, как горит где-то в мозгу осознание — она не остановится. Если кто-то попытается причинить ее друзьям вред… но они пытаются. И она не собирается стоять на месте. Она не собирается прощать их так, как прощает других. Не собирается, как всегда, молчать и улыбаться. Впервые за свои пятнадцать лет она не готова простить. Впервые за свои пятнадцать лет она сжимает палочку так, как будто от этого кусочка дерева с шерстинкой внутри зависит вся ее жизнь. И впервые ее прожигает осознание того, что ведь и правда зависит. Что черт-подери-их-могут-убить. Что это уже не игра. Не тренировки в Выручай-комнате. Это война. Нет времени думать. Нет времени для улыбок и для того, чтобы решать, хочет она этого или нет, будет после этого ее совесть спокойна или нет. Нет времени ни на что, кроме заклинаний, срывающихся с губ так, будто от них зависит ее жизнь. Будто? Ведь и правда зависит… И Луна трясет головой, отчего и без того растрепанные волосы рассыпаются по плечам непослушными светлыми волнами. А затем садится рядом с этой девушкой с необычными волосами — тусклым подобием того яркого розового оттенка, которого они были в Министерстве.
- Я не чувствую себя собой, - признается она. Честно. Открыто. Снова. А ведь кажется, она за эти несколько часов в гуще сражения разучилась говорить то, что просится на язык. Когда в голове слишком много слов, но в тебя летят заклинания, слова приходится давить куда-то далеко внутрь. А потом… потом их трудно выудить обратно. Она не знала. Не думала, что это так… Теперь знает. Теперь ей это знакомо. - Это все казалось таким далеким. Как будто мы совсем в другом мире. Как будто до нас не доберутся. Как будто нам не могут попытаться навредить. Как будто тут мы все в безопасности. Гарри в безопасности. И…
Она осекается. Не знает, как сформулировать то, что вертится в голове эмоциями. Страхом, впервые за все это время нахлынувшим на нее именно там, в том огромном помещении. Тоской. Болью. Кто объяснит ей, почему ей так плохо? Она совсем не знала человека, который с этой улыбкой на губах просто исчез. Ушел. Она знала, кем он приходится Гарри — он сам ей это сказал, и, наверное, и сам не помнил этого. И она понимала его. Может, не совсем. Но отчасти. И слова появляются на языке. Будто из ниоткуда.
- Я почти забыла, как это, когда на твоих глазах кто-то умирает, - выдыхает она. Потирает виски в этом признании собственной слабости. Расписывается в том, что не способна удерживать эту улыбку долго на губах — не сейчас. Не может долго казаться спокойной. - Ты так смотрела в ту сторону, как будто боялась, что еще кого-то убьют там же. Гарри — он же был совсем рядом. Или профессора Люпина… Ты видела раньше, как умирают люди?

+1

5

У нее тоже когда-то это было впервые. Кажется, это была зачистка в одном месте Лютного Переулка, куда Тонкс отправилась, уже зная, что придется делать, уже считающая себя сильной, уже верящая в свое бессмертие – рядом Аластор, Учитель, который поддержит, если что, прикроет, каркающим голосом своим сообщит ей, какая она дура, спрячься, не мельтеши, палочку держи ровнее, вот так – и проклятье, да целься же ты, могла убить, какого черта промазала? Тонкс помнила все до последнего момента – и как с губ ее срывались заклятия, и как они попадали в настоящих, живых людей, а не в кукол, как на тренировках… и очередное заклятие попало в цель. Молодой мужчина с зеленоватым оттенком лица покачнулся, выронил палочку и упал лицом вниз. Аластор сказал – молодец, Нимфадора! А она даже не среагировала на свое ненавистное имя, ее рвало от страха, она корчилась за какими-то ящиками, сотрясаясь в рыданиях. Она впервые убила. Знала, на что шла! Казалось – знала. Казалось, будет чувствовать себя победительницей, воином света, супергероем, который борется со злом… А все равно было ужасно больно и страшно, пусть Тонкс и понимала, не убей она – убили бы ее, и глазом бы не моргнули, все они – пешки в огромной игре, разыгрываемой великими силами… Все, даже непоколебимый Аластор, который поднял ее за шкирку и выволок на воздух, когда все закончилось. Тонкс думала – отвесит пощечину, чтобы прекратила истерику, или отругает, но Учитель просто отпустил ее, дав мешком осесть на землю, поводил своим вставным глазом и бросил короткое: «привыкнешь».

И ведь самое смешное, что правда привыкла. Уже не раз падали Пожиратели замертво от ее заклятий. Уже не раз видела она кровь врагов, которую пролила сама. Уже не раз перепрыгивала через трупы, наступала на мертвые руки, брезгливо отряхивала мантию от крови… И не казалось Тонкс, что она в другом мире. И не думалось о том, что все, убитые ею – люди. Тот, первый, был и правда для нее человеком. Тот, первый, некоторое время снился – и понималось, что она, Тонкс, домашняя непоседа Дора, убила человека, человека, который был не только врагом: сыном, мужем, братом! А она убила его – убила – и неважно, за что.

Сириус говорил правильно: либо ты их, либо они тебя. И Тонкс правда привыкла к смертям на своих глазах и от своих рук. Сириус – одно имя всплывает в сознании, и уже больно. К смертям друзей она еще не привыкла. К смертям родственников – тем более. Что, если на месте дядюшки окажется папа? Или мама? Или Ремус?

Да, сейчас и правда будто в другом мире, как выразилась Луна – в опасном мире, в мире, пропитанном кровью, в мире, где от смеха болит в груди, а руки дрожат. И нельзя-нельзя-нельзя плакать на глазах у ребенка, но Тонкс сейчас сама – ребенок, и поэтому закрывает лицо руками, а плечи ее заметно трясутся. Вдох-выдох, перебороть себя, Нимфадора, ты аврор, ты взрослая, ты, черт побери, взрослая, а рядом с тобой маленькая девочка, и не она должна тебя утешать, а ты ее!

- Сириус был моим дядей, - хрипло признается Дора. Волосы ее принимают синий цвет, цвет индиго, цвет печали, - я знала его не так хорошо, но он был моим родным дядей, и когда мы познакомились, то сразу поладили. Я видела, как умирают люди, я убивала сама, но когда погиб Сириус… Знаешь, мне кажется, я только сейчас осознала, что умирают не только враги.

Смерть – это то, что бывает с другими. Тонкс и представить раньше себе не могла, что может умереть. Она, или Аластор, или папа с мамой, или Ремус, а ведь в том сражении и Аластор, и Ремус были под угрозой – зеленая вспышка почти задела волосы Люпина, когда он оттаскивал Гарри, но им всем было не до того, потому что Сириус, смеясь, падал в Арку, и время будто остановилось, а потом и мимо самой Нимфадоры просвистел зеленый смертоносный луч – повезло.

Повезло. Какая ирония – повезло…

Тонкс вытерла очередную слезу. Сейчас самое время быть сильной. Сейчас ей нужно ободрить девочку, которая, как она вечность тому назад, впервые увидела смерть – или не впервые?

И Дора невольно говорит то, что когда-то Учитель сказал ей, трясущейся в рыданиях на земле:

- Ко всему привыкаешь.

+2

6

Луна знает — когда теряешь родных тебе людей, не можешь не плакать, не можешь не грустить, не можешь хотя бы на миг не позволить себе печаль. Кто-то закрывается в себе, кто-то выкрикивает свою боль всему миру, а кто-то просто делает вид, что ничего не произошло, и живет дальше. Как это, наверное, сделает она — ведь все уже привыкли к тому, что она не бывает другой, что все невзгоды жизни проходят мимо нее, не задевая, и все предпочитают не замечать, как глубоко на самом деле ее все ранит. Она тоже привыкла — к тому, что надо делать вид, что ничего не печалит ее, как печалит других. К тому, что нельзя беспокоить друзей — их и без ее горестей печалит слишком многое. К тому, что… да мало ли к чему она должна была привыкнуть за это время? И ко всему ей удалось привыкнуть. И она не сильная, она лишь хорошо притворяется да держит себя в руках, вот только у других нет и этого, и зачем она тогда нужна, если не затем, чтобы помогать людям справиться со своими горестями? Поэтому узкая ладошка неловко касается плеча Тонкс, зарывшейся лицом в ладони, и тонкие пальчики едва заметно сжимаются. Неумелая попытка утешения. Она не умеет утешать. Не умеет показывать людям свое сопереживание. Она умеет быть прямолинейной. Умеет прятать свои чувства. Но помогать людям справляться со своим горем?..
- Ко всему привыкаешь, - эхом повторяет она слова девушки, чьи волосы становятся синими. Она слышала про такое — про дар метаморфов, который проявляется невероятно редко и иногда передается по наследству. Интересно, у нее есть кто-то с этим даром среди родственников, или это все просто случайно появилось в ней? Луна двигается на подоконнике чуть дальше, к самому окну, чтобы можно было подтянуть к груди коленки, как она давным-давно привыкла это делать в башне Рейвенкло, в своей маленькой нише в спальне. Кладет ладони на острые колени, подбородок — сверху, и тихонько вздыхает. Она тоже привыкает. С трудом, кусая губы до крови, прячась по вечерам под одеяло, как ребенок, спасающийся от боггартов под кроватью, перепуганная маленькая девочка, пытающаяся сбежать от себя, от других, от врагов, от собственных страхов… от войны. Но от войны не сбежишь, как ни старайся, как ни пытайся, и трудно уговорить себя, что все наоборот, когда на глазах твоих убивают человека, ради спасения которого ты кидаешься в самое пекло, покидая единственное все еще безопасное место во всей стране. Трудно уговорить себя, что все совсем не так, когда твой друг, один из тех, о ком ты так беспокоишься, с ошалелыми глазами, с отчаяньем на лице почти кричит о возвращении того, чье имя боятся произносить по всей Британии, а вокруг все прячут голову в песок, называя его лжецом, не желая верить в то, что маячит алым знаменем перед глазами. И Луна не может не вздыхать. Скоро домой. Глядеть со своего холма на маггловскую деревушку, наблюдать, как деревянными мечами пытаются поразить друг друга мальчишки, и понимать, что это ненадолго. Это последние дни — недели? - спокойствия. А потом… потом просто грянет буря. И от нее не сбежать, не спастись, не спрятаться. От нее никуда не деться.
- Нельзя привыкнуть терять любимых, - бормочет она негромко, но слова ее эхом отдаются в пустом коридоре. Она, как всегда, уверена в своих словах. Всегда ли? Или так только кажется? Неважно — сейчас-то она знает, что права. Знает, что говорит правду. - Каждый раз, когда кого-то теряешь, больно, если он был тебе действительно дорог. Ушел этот человек навсегда или умер, а больно почти одинаково. Только во втором случае есть надежда вернуть его. Но иногда надежда даже делает больнее, становится самым слабым местом в душе, самым уязвимым…
Она не знает, откуда у нее в душе берутся эти слова. Она не так много теряла в этой своей жизни, и все же иногда ей кажется, что она верит в реинкарнацию, о которой вычитала в старом фолианте — слишком много она чувствует того, что не должна бы, слишком много понимает из того, что ей неоткуда бы. И Луна обхватывает себя руками, будто греясь, хотя на дворе уже конец июня, и даже вековые камни замка прогрелись настолько, что замерзнуть нельзя, кажется, даже в подземельях.
- Ты ведь не впервые увидела смерть, - и вопроса в ее словах не слышно. Она знает — аврорам приходится иметь дело с мервыми и с умирающими, и даже убивать. Она знала, эта девушка — аврор. Сложить два и два мог бы даже кто-то поглупее, а совсем дурочкой себя Луна не считала. - Это было ужасно? Впервые, когда у тебя на глазах кто-то умер…

+1

7

Не такой тон должен быть у четверокурсницы. Тонкс помнила себя в пятнадцать – вечно веселая, неунывающая непоседа с шилом в одном интересном месте, неусидчивая, яркая, уверенная в себе, но при этом – ребенок, которому есть, куда возвращаться на каникулы и Рождество, ребенок, у которого дуэли на палочках только шуточные, ребенок, который улыбался искренне, ни разу не пытаясь натянуть фальшивую улыбку – впрочем, от того ребенка мало что ушло. Тонкс осталась такой же, иначе просто не расплакалась бы сейчас на глазах девочки-ученицы Хогвартса. Но, великий Мерлин, ей двадцать три, и то, что Тонкс не может сдерживать эмоции – ее проблемы, а Луна, Луна, Мерлин, ей пятнадцать, не таким голосом говорят подростки, не такие у них глаза должны быть, не так они должны сжиматься в комочек, будто пытаясь защититься от всего мира… Они же дети, Мерлин…

Волосы Нимфадоры – яркого цвета индиго – тускнеют и напоминают цветом дождевое небо. Она отнимает ладони от лица, благодарит небеса за дар метаморфа, который позволяет сменить покрасневшие и опухшие глаза на обычные, и даже без теней, залегших под нижними веками. Луна права, чертовски права. Тонкс впервые потеряла человека, которого знала близко. Остальные ее коллеги тоже иногда погибали, Дора салютовала им палочкой вместе со всеми; однажды погибла молодая девушка едва ли старше ее самой, с которой они неплохо ладили, погибла там, где не было Тонкс, и тогда метаморфиня рыдала на плече Аластора, который, как ни странно, не стал ее отпихивать, а как-то по-отечески потрепал по черным волосам, а в глазу, том, что не вставной, читалось то же самое «привыкнешь». Но та девушка, Анна, те сослуживцы – никто из них не был по-настоящему близок Тонкс. А Сириус… Он был таким веселым и открытым, что Дора сразу потянулась к дядюшке, чувствуя, что он под своей веселостью и постоянно сопутствующим ему стаканом огневиски прячет много-много боли, и именно потому смеется. Нет ничего больнее, чем смеяться, когда хочешь умереть от пустоты в груди, когда теряешь близкого человека, друга, родственника, возлюбленного – неважно. А он смеялся – и Тонкс вдруг тоже смеется, хрипло, на грани истерики, заламывает пальцы, утирает слезы, двигается к Луне и принимает ту же позу, что и она, укладывая подбородок на колени и обнимая собственные плечи так, будто замерзла. Сейчас бы в объятия папы или Ремуса, кого-то, кто старше, сильнее, умнее, к кому-то, который утешит ее, но сейчас именно Дора должна утешать, потому что она сейчас старше и сильнее. Но в глазах Луны не только печаль – в них мудрость. Недетская мудрость. Она видела смерть раньше, - думается Тонкс на уровне интуиции, и практически уверяется в своей догадке, когда Луна начинает говорить. И сейчас из них двоих старше именно эта девочка, именно она находит нужные слова, и Доре ужасно стыдно, что она не смогла ободрить Луну, а вместо этого разревелась и сделала еще хуже.

- Я не теряла любимых раньше, - признается Тонкс, - но я боюсь их потерять. С тех пор, как ушел Сириус,
- она просто не может сказать «умер», слишком жив еще дядя в ее воображении, - я поняла, что следующим может быть мой папа, или мама, или Ремус…

Она невольно осекается. О своей любви к Люпину распространяться, наверное, не стоит, не время, не сейчас, он сам еще этого не знает. Открыться Луне? Она, несомненно, сохранит секрет, она из тех, кто может хранить тайны – Дора это чувствует.

- Знаешь, Луна, - Тонкс поворачивается лицом к девочке, меняет цвет волос на серый, - я люблю того, кого ты назвала профессором Люпином. И за него боюсь больше всех. Если папа все время на работе в Мунго, а мама – дома, то Ремус всегда на передовой. Он не может иначе. И я боюсь, что в следующий раз уйдет он. Или Аластор. Или… я. 

Тонкс боится собственной смерти и отдает себе в этом отчет. Смерть – неизвестность, а неизвестность страшнее всего. Что там, по ту сторону – лучше и не знать. Да и рано ей умирать, Мерлин, ей двадцать три года, она еще не сказала человеку, которого любит, о своих чувствах, не может она уйти сейчас… А еще Дора понимает, что смерть – такая штука, которая случается не с тобой, а с теми, кому придется жить с осознанием, что тебя больше нет. Ей, погибшей, будет уже все равно, а мама, папа, друзья - все они останутся с потерей и болью в душе, опустошенные и не знающие, как жить без нее, Тонкс. Единственная дочь в семье – она не имеет права умереть, осиротив родителей.

- Не впервые, - соглашается Дора. Столько этих смертей она уже видела, и каждая отпечаталась на сетчатке. А может, и не каждая, а самые яркие и запоминающиеся – вот Элизабет Смит падает ей под ноги, приходится перепрыгивать через ее тело, вот Уилл Хэнкс ловит грудью зеленый луч, и в глазах его – всепоглощающий ужас, вот Эмма Стоун ловит Убивающее и вскрикивает раненой птицей… Пожирателей Тонкс не считает. Кроме того – первого.

Нимфадора смотрит на свою правую руку, сжимает ее в кулак и снова разжимает пальцы. Этой рукой она убила, и именно тогда впервые увидела настоящую смерть. Трупы она видела и до того – когда гостила в Мунго у отца, однажды зашла в морг, потому что заблудилась. Ей было пять, и она не понимала, почему эти люди лежат неподвижно и не снимают с лиц простыней – неудобно же. Тогда Тед и объяснил Доре, что такое смерть – в самых простых формулировках, чтобы ребенку было понятно, и чтобы не ранить любимую дочь. Тогда она спросила «папа, а ты умрешь? А мама? И я тоже?» Отец помялся, но ответил честно: да. Не сейчас. Не бойся, милая, пройдет много-много лет нашей жизни, а потом мы просто перейдем на другую сторону, как переходят из комнаты в комнату. И там будем вместе. Маленькой Доре хватило, тем более, что тактичный и чуткий Тед тут же перевел разговор на то, чтобы научить дочь готовить вафли – лучше заляпать кухню тестом, чем вести такие тяжелые беседы с любимой дочерью, которой всего пять…

- Это было ужасно, - эхом отзывается Тонкс, - я наводила справки. Его звали Томас Блекли. Шестерка, недавно вставший под знамена Волдеморта. Единственный сын в семье, у него осталась старая мать. Но не посылать же мне ей открытки, - рот исказился горькой усмешкой. Даже анонимное сочувствие казалось Доре ужасным, диким лицемерием, - что мне там писать? «Я сожалею, что убила вашего сына?»

И снова смех на грани истерики. Тонкс запускает пальцы в черные волосы и утыкается лицом в колени.

- А ты, Луна? - отсмеявшись, спрашивает она, - ты видела смерть до этого?

Отредактировано Nymphadora Tonks (2016-09-23 17:01:55)

+1

8

Тонкс могла бы не прятаться от нее. Не прятать свои настоящие эмоции. Не отводить глаза, не убирать красноту в них… Но Луна не порицает ее за это. Считает, что не имеет на это права. Имеет ли на самом деле? Мерлин знает. Мерлин, похоже, все знает в этом мире, пусть и мертв долгие столетия. Луна безрадостно смеется, если так можно назвать вырвавшийся у нее смешок. Она не знает, зачем люди прячут свои эмоции так часто, не от тех, кто о них заботится, но от всех остальных. Она ведь и сама скрывает свои горести от тех, кто, она знает, беспокоится за нее — чтобы их беспокойство не стало еще больше, чтобы их лица не хмурились, чтобы в их глазах не мелькало волнение. Она не хочет портить им жизнь своими проблемами — папе, Джинни, Невиллу, Гарри с Роном и Гермионой… Но иногда ей нужно кому-нибудь высказываться. И иногда она не сдерживает в себе все то, что хочется рассказать. Все то, о чем молчать больше нет сил. Иногда, когда находит кого-то, кто готов ее выслушать, кто наверняка через пару дней уже забудет о том, что она рассказывала. Как сейчас Тонкс — кто знает, будет ли она помнить слова случайно встреченной в коридорах альма матер девчонки пятнадцати лет? И она не порицает саму Тонкс ни за то, что та прячется, ни за то, что так внезапно открывает перед ней не заплаканные глаза или покрасневший нос, а собственную душу. Потому что, стоит услышать «Ремус», как уточнений становится не нужно. Она боится, что он умрет — Луна не боится этого слова. Умрет — а она даже не успеет сказать ему, как любит его. Потому что она меняется,когда думает о нем, что-то появляется в глубине ее глаз, и Луна, та Луна, что так плохо разбирается во зле, но так хорошо в людях, понимает ее чувства без слов. Понимает не потому, что чувствует их или чувствовала когда-нибудь, хотя кажется, что так оно и есть, пусть ей и неоткуда за эти пятнадцать коротких лет, но потому, что это находит в ее душе отклик. Кажется нереально близким ей. Кажется до невозможности правильным, будто еще до своего рождения она заглянула в какую-нибудь книгу судеб и вычитала там, что вот эта вот девушка, меняющая лица так же легко, как другие меняют их выражение, обязательно должна быть влюблена в ее бывшего учителя защиты от темных искусств, и никак иначе. И — никак иначе — должна бояться, что умрут другие. Или что она сама умрет, оставив близких горевать по ней.
И Луна не прерывает ее, пока она не прекращает говорить, пока не прерывается вопросом поток слов и смеха, а затем лишь придвигается ближе и обнимает девушку. Ей труднее. Она, Луна, переживет это все. Но этой девушке ей почему-то хочется шепнуть, что все обязательно будет хорошо, что никуда от них не денется эта счастливая жизнь, которую обещают со всех сторон. Надо только немножко подождать. Немножко потерпеть. Немножко пострадать — куда же без этого? Потому что за каждую радость надо платить. И иногда заранее. Поэтому она лишь гладит Тонкс по коротким растрепанным серым прядкам и тихонько вздыхает. Куда им деться от войны, которая, кажется, уже совсем близко? Да никуда. Война все равно их настигнет — не лучше ли повернуться к ней лицом и сражаться, а не погибнуть от удара в спину в попытке сбежать? Так что она лишь мнется немного, прежде чем заговорить снова. Прежде чем рассказать Тонкс то, что та хочет услышать.
- Мама, - звучит коротко и тихо, все так же тихо, как и до того. - Она любила экспериментировать. Придумывала новые заклинания. Некоторые из них не получались, просто ничего не делали. Некоторые работали — например, есть одно, которое заставляет фигурки животных вести себя как эти животные. А тогда она придумывала что-то новое. Работала над этим заклинанием почти сутки, с утра и до утра. А потом позвала меня, чтобы показать. Была так уверена в своем успехе…
Луна не плачет. Она редко плачет, и на сегодня лимит ее слез исчерпан. Но только глухой не услышит печали в ее голосе. Она грустит. Грустит, пусть и прошло уже почти шесть лет. Перестанет ли она когда-нибудь тосковать по матери? Ей бы и самой хотелось это знать.
- Мне было девять лет и я не могла позвать на помощь, - слишком мягко сказано для той бури эмоций, которая бушевала внутри нее, не давая воспользоваться детской стихийной магией. - А мама улыбалась, чтобы я не боялась, хотя я видела, как ей больно. Не знаю, что с ней сделало это заклинание. Она умирала около пяти минут, а я боялась отойти, чтобы не пропустить, если появится шанс как-то помочь ей и прекратить это. Все прекратилось, но не так, как я надеялась. Я иногда думаю, если я буду стараться не взрослеть, может, у меня получится сохранить где-то внутри иллюзию того, что она где-то рядом? Только вот не взрослеть никак не получается, как бы я ни хотела.

+1

9

Тонкс стыдно. Ей безумно стыдно за себя и за свой порыв, за свои слезы, за свои дурацкие признания, которые вовсе не обязательно слушать Луне, которая пережила не так много смертей, как сама Дора, но Мерлин, это она, Тонкс, должна обнимать маленькую девочку и говорить, что все будет хорошо, а получается наоборот -  руки Луны обнимают ее за плечи, теплое хрупкое тело подростка приваливается к ее боку, и Нимфадора обнимает ее в ответ, просто потому, что объятие для нее  - не пустой жест. Тонкс обнимает только тех, кем дорожит или тех, к кому испытывает симпатию, прикосновений неприятных ей людей она избегает, но Луна приятна ей, Луна располагает к себе с первых слов, именно Луна первой подошла к ней, печально сидящей на подоконнике и думающей, как жить дальше в этом новом мире, где смерть случается с теми, кто тебе дорог. Сириус был не просто дядей. Сириус успел стать Тонкс другом. Сириус отнимал у нее, разъяренной после очередного отказа Ремуса, бутылки огневиски, не давая напиваться, Сириус прикрывал ее спину в том самом бою в Отделе Тайн, пока они не разделились, Сириус в облике собаки всегда лизал ее лицо и клал лапы ей на плечи, Сириус принял Тонкс, какая она была, и, кажется, он был рад ей, был рад обрести родственницу по крови, племянницу, рад, что кроме Гарри и Ремуса в этом мире у него есть кто-то еще… И он умер у нее на глазах. Не на ее руках – если бы удалось хотя бы попрощаться! Он просто упал в Арку Смерти с застывшим на губах смехом…

- Мама, - говорит Луна на ее вопрос, и Нимфадора вся превращается в слух, не пропуская ни одного слова девочки. У нее на глазах умерла мама. Ей было девять. Как она пережила это? Как находит в себе силы улыбаться? Глаза Тонкс такие черные, что радужка сливается цветом со зрачком. Мама. Она невольно вспоминает собственную маму, которая ради папы бросила семью, и дает себе слово никогда с ней больше не ссориться, хоть и понимает, что это невозможно. Ссориться они будут, и много раз, но потом обязательно помирятся. Тонкс больше папина дочка, что тут скрывать, но мама дороже ей всех на свете, и если с Андромедой что-то случится, Тонкс сомневается, что сможет это пережить – хотя должна будет ради папы. И она благодарит небеса за то, что ее родители в безопасности, дома или в Мунго, что не сражаются на передовой, хватит и того, что Ремус всегда там, всегда под ударом.

Тонкс поднимает руку и гладит Луну по волосам, не треплет, а именно гладит, нежно прижимая ее к себе, как прижимала бы младшую сестренку, если бы она у нее была. Луне было девять и она не могла ничего сделать. Как она живет с этим? Как она улыбается? Такая сильная… а на вид и не скажешь, хрупкая девочка-одуванчик, только глаза глубокие, как колодцы, или как небо.

- Прости, - говорит Дора, - я не знала.

Она не умеет выражать сочувствие. Она не может описать того, что творится в ее душе и не знает, что говорить в таких случаях, поэтому поступает, как поступил бы, наверное, папа  - вынимает палочку и призывает заклинанием стайку птичек, которые садятся им с Луной на руки и на плечи, весело и задорно чирикая. Одна пташка доверчиво опускается на протянутую Тонкс ладонь, и девушка целует ее в лобик, отпуская на волю. Другая птичка садится на руку Луны.

Тонкс не умеет утешать словами. Ей проще наорать на того, кто плачет - хотя Луна и не плачет - чем обнимать и шептать ложь о том, что все будет хорошо – но Тонкс умеет утешать поступками, вернее, учится этому у своего отца, и заодно училась у Сириуса. Сириус редко говорил слова утешения, но всегда умел утешить свою племянницу, даже просто скорчив рожу, от которой она не могла не рассмеяться. И знала, что ему самому больно – сидит в неизвестности, при этом яростно желая сражаться, отпускает на передовую лучшего друга, крестного сына и родную племянницу, а сам остается в безопасности и неведении…

В юности боль забывается скоро. Да, эта боль будет с Тонкс всегда, но это не значит, что она будет горевать вечно. Со временем боль потери перейдет в светлую печаль, как, видимо, случилось в свое время с Луной. Они слишком юные – обе – чтобы превращать всю свою жизнь в траур. Да, они пережили потери, но у них остались родные и любимые, ради которых стоит жить.

- Прости, что я разревелась, - уже другим, веселым и дружелюбным тоном говорит Тонкс и треплет Луну по волосам уже по-настоящему, - и да, можешь звать меня Дора. Тонкс – это фамилия. Просто я ненавижу свое полное имя. А ты не плачь, ладно? Ты удивительно сильная. Там, в Отделе Тайн, я это увидела. Знаешь, в твои годы я вряд ли была бы такой смелой. Я только мечтала о карьере мракоборца, не зная, что это на самом деле, а теперь уже поздно отступать. И нам с тобой остается только надеяться, как бы мерзко это ни звучало – и верить в своих товарищей. Я рада тому, что я в Ордене и могу прикрыть спину того, кого люблю, - делится, слегка краснея и не пряча румянец, - и ты ведь, Луна, рада, что можешь прикрыть кого-то?

В таком возрасте совсем не трудно влюбиться. Тонкс почти уверена, что у Луны есть человек, которого она защищает так же, как сама Дора готова защитить Ремуса. С другой стороны, она в возрасте Луны о мальчиках задумывалась меньше всего, хотя дружила только с ними.

И она задорно подмигивает Лавгуд, а волосы уже розовые, и глаза - зеленые - куда и делась печаль?

+1

10

У Тонкс в глазах бездна печали, и Луна не может смотреть в них — боится утонуть в этой бездне, боится, что даст ей себя затянуть, и никогда больше не будет прежней. Ей нельзя печалиться, нельзя быть той, кого не знают ее друзья — они привыкли к легкой Луне, легкой, как ветерок, как пушинка, которую может унести, стоит на нее подуть, к Луне, которая всегда улыбнется и подскажет, что лучше делать, как себя лучше вести… Она не должна позволять себе затосковать, не должна позволять себе утонуть в грусти глаз Тонкс, и она улыбается, как всегда, да только улыбка выходит все же невеселой, да и откуда взяться веселью? Эти посиделки на хогвартском подоконнике — как своеобразные поминки, воспоминание о тех, кто их покинул, кто умер, оставив в их сердцах след, оставив шрамы на их душах, такие шрамы, как остаются от ампутации чего-то важного. Поэтому она и улыбается Тонкс так, и не скрывает, что не понимает ее боль, но знает, как больно ей должно быть. Не понимает — потому что каждому человеку больно по-своему. По-особенному.
– Ты не должна извиняться. Не должна просить у меня прощения, – она трясет головой почти резко, отчего волосы растрепываются, разметываются по плечам, спутываются, непослушные, как и всегда. Как и все годы ее жизни. Когда-то давно мама усаживала ее перед собой на стульчик и распутывала каждую прядку, заплетала ей косы, рассказывая сказки — сейчас она заплетается сама, и сказки тоже сама придумывает. И она не сердится ни на кого. Так получилось. И не сердится и на Тонкс, которая спросила ее о маме. И почти невольно повторяет ее слова. – Ты же не знала, в самом деле…
И она знает, боль от потери никогда не сотрется из их душ, из их памяти — она лишь станет тише, не будет так больно скрести по сердцу, впиваться в него своими острыми когтями, причиняя столько страданий. И, когда из кончика палочки Тонкс вырываются перья, превращающиеся на лету в ярких птичек, Луна лишь протягивает руку, на которую одна из этих пташек доверчиво садится. Ей хотелось бы быть такой же птицей, улететь куда-то далеко-далеко, расправив крылья, забыть о том, что происходит на земле. Забыть раз и навсегда. И вернуться — обновленной. Другой. Да вот только другая не будет Луной, которая так нужна — без ложной скромности, без лживого самоунижения — окружающим ее людям. Той Луной, которая может улыбнуться, когда надо, поддержать, утешить, промолчать или найти нужные слова. Той Луной, которая знает, как это иногда нужно, не понаслышке, а по собственному опыту. Той Луной, что когда-то не сумела бороться с собственной скорбью и не могла помочь отцу это сделать — и вместо этого ушла в себя, замолкнув на долгое-долгое время, пока отец не понял первым, что надо делать. Той Луной, которая не хочет, чтобы хоть кто-то теперь замыкался в себе. И она улыбается этой птичке, а затем поднимает руку, сжав в кулак все пальцы, кроме безымянного, за который она цепляется коготками, и подкидывает ее, помогая взлететь. Она не птица, нет. Но у нее есть свои крылья. Особенные. Внутренние. И она безумно хочет подарить такие же и другим. И пусть не всегда они могут поднимать своих обладателей в воздух, но хоть иногда чувствовать себя чуточку посвободнее — это уже подарок судьбы. Ей пришлось растить свои крылья самой — но, может, ей удастся помочь кому-нибудь с этим?
– Не извиняйся, Дора, – она почти повторяет, пробуя на вкус имя девушки, раз уж «Тонкс» оказалось фамилией. До-ра, как вишневая карамелька на языке, как перестук деревянных бусинок по дощатому полу, легкая, звонкая, стремительная. И она улыбается девушке снова, на этот раз спокойнее, на этот раз почти без печали. – Я не такая сильная, правда, это все Гарри, он нашел способ нас всех научить этому. Это все он…
И щечки ее вспыхивают, когда Дора улыбается заговорщически, подмигивает ей, мол, я сохраню твой секрет, я никому не расскажу… Потому что она верит, что девушка не расскажет, и в то же время, об этом не знает никто, кроме мамы, которой она постоянно пишет письма, которые потом сжигает, будто с дымом и с искрами оно попадет туда, где она сейчас, и стоит ли говорить об этом кому-то еще? Но она решается — наконец-то решается. Рассказать. Определенно.
– Это Невилл, - бормочет она негромко, прячет глаза в смущении. - Он тоже с нами был, в Министерстве. Он всегда за меня заступался, хоть я и с другого факультета. Он ко мне, наверное, просто как к другу относится, а я… я долго думала, что тоже, но… – и она путается в собственных словах, поднимает беспомощный взгляд на Тонкс, и лишь на задворках сознания проскальзывает мысль, что далековато они ушли от изначальной темы разговора, да только разве ж это плохо? – Нас там разделили, я даже не знала, где он и что с ним, и мне было страшно, а мне с девяти лет ни разу не было страшно, Дора, ни разу!
Вдох-выдох. Дора наверняка сама знает, как это. Не может не знать. Он ведь тоже влюблена, Луна видела ее страх, когда профессор Люпин оказался в опасности. Так что она берет себя в руки — вдох-выдох — и снова улыбается, наклоняя голову набок, совсем как одна из тех птичек, что совсем недавно были тут.
– Я не хочу быть мракоборцем, это не для меня. Я бы хотела путешествовать по миру, исследовать то, что еще осталось неизвестным. Или остаться в Хогвартсе, профессор Флитвик считает, что я могла бы стать следующей преподавательницей Чар. Но сначала я хочу, чтобы закончилась война. И чтобы все были в безопасности, все, кто мне дорог, – и ей можно не говорить, что нет никакой войны, что нет ее и не будет, она не слепа, и не глупа, и знает, что этой битвой, этой ночью ничего не закончится, что с нее все только начинается, теперь, когда Волдеморт вернулся — она не хочет бояться называть это имя, не хочет бояться его самого. – И ты права, Дора. Я рада, что могу его прикрыть, когда действительно могу это сделать. Только мне не хочется, чтобы была необходимость его прикрывать.

+1

11

Луна завороженно смотрит на птичку, сидящую у нее на безымянном пальце, в то время, как еще одна пташка зарывается в волосы Тонкс, будто собираясь плести гнездо, и Дора аккуратно выпутывает ее из своих патл, отчасти помогая себе метаморфомагией и убирая мешающие пряди. Птичка сидит у нее на ладонях и заливается песней – совсем ручное, милое создание, да вот только где ей держать канарейку, даже если решит купить? С образом жизни Тонкс она не уверена, что может выжить на следующем задании, и птичка, привыкнув к ней, будет тосковать – поэтому Тонкс не завела кошку и уж точно никогда-никогда в жизни не заведет собаку, слишком это больно, слишком напоминает о Сириусе – даже маленькая чихуахуа будет напоминать. Нет, только не собака. И не крыса – Дора не видела Питера Петтигрю лично, но много слышала о нем от дяди, который иногда забывался и вспоминал предателя, как друга, еще до того, как все произошло в ночь на Хэллоуин, еще во время обучения в Хогвартсе, когда их было четверо… Сейчас остался только Ремус. Ремус, который едва увернулся от зеленого луча… Доре становится будто холодно от этого воспоминания, и плевать, что она сама уворачивалась от таких же лучей, сражаясь со своей ненавистной теткой. Тонкс отчасти винила себя – будь она лучшим аврором, смогла бы убить эту дрянь, а так мало того, что позволила ей убить Сириуса, да еще и ранение заработала, напугала папу и маму, загремев в Мунго… Зато Ремус, кажется, остался невредим, и это утешает.

- Гарри, - повторяет Дора, - ему сейчас еще хуже, хуже нас всех. Сириус же…

Дурацкая привычка говорить то, что приходит на язык, не подумав. Но Гарри и правда тяжелее их всех, Сириус был его единственным родным человеком, пусть и не по крови. Он был ему крестным отцом… и ведь Гарри винит себя в его смерти так же, как Тонкс. Это же Гарри привел всех в Отдел Тайн, включая Орден Феникса, бросившийся на подмогу подросткам. Он, конечно, не знал, он был уверен, что спасает Сириуса, он не умеет закрывать свое сознание от Волдеморта и не учился этому, как Тонкс поняла по шипению Гермионы, услышанному совершенно случайно, когда ребята проходили мимо.

Щечки Луны краснеют, когда она признается в своей симпатии к этому мальчику, Невиллу, и Тонкс искренне рада за них, почему-то уверенная в том, что Невилл чувствует то же самое. И то, что Луне было страшно за него – абсолютно нормальное явление. Недавно в старом шкафу у мамы в комнате Дора нашла боггарта, и не сразу сообразила, что выпавший из шкафа труп Ремуса – просто призрак. Помнится, потом она заливалась слезами и объедалась шоколадом, а утешал ее тот же Сириус, беспомощно бегая по кухне, не вынося женских слез и не зная, как ее утешить кроме угощения шоколадом.

- Я думаю, что тебе стоит выбрать первое, - Тонкс не собирается советовать или навязывать свое мнение, она просто говорит то, что выбрала бы сама, если бы не мечта сражаться за добро, - а война закончится. Все войны рано или поздно заканчиваются.

На самом деле Нимфадора почти уверена, что до конца войны не доживет, и не может сама себе объяснить, почему. Такие, как она, редко выживают – отчаянные, яростные, горящие местью, молодые и быстрые, решительные до безрассудности… Но, Мерлин, пусть выживет Ремус, пусть выживут папа и мама, пусть выживет эта девочка с небесной голубизной в глазах – ради этого  и умереть не жалко.

- А мне хочется его прикрывать, - запальчиво говорит Тонкс, - мне хочется быть полезной, защищать друзей, убивать врагов… Луна, я так хочу убить Беллатрикс! Ты не знаешь… мало кто знает… она моя тетя, родная тетя! И я хочу ее убить так, что у меня немеют пальцы. Если бы я убила ее там, она не смогла бы убить Сириуса! Я убивала раньше, у меня бы получилось, если бы я постаралась, а я оказалась слабой!

В глазах Доры снова блестят слезы – слезы бессильной ярости. И она утирает их прямо рукавом мантии, не переживая, что Луна о ней подумает.

0


Вы здесь » Hogwarts|Parallel Worlds » Прошлое, 1991 - 1997 » Нет ничего больнее, чем смех